О 1980-х, времени инфантильного ожидания перемен, которые так и произошли
Из интервью Андрея Ханова журналу Караван историй, издательства 7 дней 2016
Ленинград, конец восьмидесятых. Стук в дверь. Спрашиваю:

— Кто там?

— Здесь живет Андрей Ханов?

Выглянул — и вижу яркую даму в красной шляпе. Передает привет от Коли Гнедкова, моего приятеля — барда и музыканта. В восьмидесятых, когда еще начинал рисовать, я написал на репетиции Колиной группы «Идея фикс» картину. Она называлась «Звуки, стаканы и пустые бутылки». Один из музыкантов, Джим, который несколько лет спустя повесился, помню, зачеркнул стакан на холсте со словами: «Я больше пить не буду!»
В середине восьмидесятых в недостроенном студенческом городке университета в Петродворце научная среда пересекалась с художественной. В университетский кампус набивались артисты и художники всех мастей, тут же в коридорах общежития репетировали андеграундные музыканты.

Я учился на физическом факультете, влился в эту тусовку и возглавил художественное направление. Формально вел студию живописи для студентов. Помещением для нее служил огромный Дом культуры. Там мы часами играли на роялях, дергая за струны и ввинчивая в них болты и прочие посторонние предметы. Это называлось «психоделия без психоделиков». Позднее я узнал, что в послевоенном Нью-Йорке такими экспериментами с музыкой и живописью занимался Джон Кейдж. А у нас Питер восьмидесятых.

И теперь представьте себе: дом по адресу улица Ефимова, 4 — это почти самый центр — поставлен на расселение. Жильцы съезжают, и огромные коммуналки с крепкими стенами и высокими потолками понемногу пустеют. Освободившиеся площади, одну комнату за другой, начинают занимать представители контркультуры, обустраивающие здесь свои мастерские. Мольберты, краски и кисти — вот и вся обстановка. В городе белых ночей в то время так жили сотни свободных художников. Жили полуофициально. Было распоряжение городских властей — авангардистов не выгонять. Мы являлись элитой грядущего времени, как бы громко и даже пафосно это ни звучало.
У меня в мастерской было комнат двадцать, у соседа Влада Квитковского — тридцать. Отличие таких мастерских от мастерских академий было только в одном: у нас не было интриг, конкуренции — жили и творили в свое удовольствие, мечтая о новом свободном искусстве.

Время было такое — конец восьмидесятых, предчувствие свободы. Близились перемены, и мы жили просто райской инфантильной жизнью в ожидании этих перемен. Голову кружил пьянящий дух свободы — Россия открыла железный занавес и показала миру лицо. Инфантильная эйфория длилась недолго. Но то была совсем другая Вселенная, чем до или после. Сейчас это сложно понять.

Один из нас был по совместительству депутатом, он исправно информировал коллег о планах властей: не собираются ли те дом сносить. Рядом было еще несколько подобных арт-центров — сквотов. В одном обитали «тимуровцы» — последователи художника-постмодерниста Тимура Новикова, он в конце девяностых ослеп, потом умер. А в другом, на Фонтанке, был сквот «депрессионистов» Геры Малышева. Геры тоже давно нет.

Сквот на Пушкинской, 10 поддерживала любительница Виктора Цоя — американка Барбара Хазард, этот арт-центр единственный сохранился до наших дней. Еще была Гангутская, 8 у Летнего сада.

Мало-помалу сквоты превратились в своего рода культурные центры. Мы даже выставки там проводили. На них наведывались музейщики, галерейщики и перекупщики. Платили щедро. Живопись находилась на пике. Мои работы были востребованы, особенно на Западе.

Мне тогда исполнилось двадцать пять. Ни разу не пожалел, что бросил физику и ушел в художники. Вопреки слухам о якобы серой беспросветности последних лет СССР мой Ленинград конца восьмидесятых был ярким, успешным, пестрым, полным жизни.

Проводилось много выставок, концертов. Эта андеграундная культура являлась материализацией наших представлений о том, какой должна быть правильная жизнь художника и музыканта. Утопия. Не как в СССР.

Разумеется, компетентные органы не обделяли нас своим вниманием. Их сотрудники знали всю нашу компанию в лицо и пофамильно. Но из расселенных домов не выгоняли.

Я тогда любил эпатировать. Например устроил выставку своих картин на заборе в центре города. Народ собрался, смотрит. Вдруг как из-под земли вырос знакомый майор из пятого управления и принялся объяснять нудным голосом, что искусство не должно быть в таком месте. Как раз проходила выставка «Авангард в Русском музее», официальная и пафосная. Ее афиша висела на заборе рядом с моими картинами.

— Если перестанешь выпендриваться (слово было менее литературным), — сказал майор, — лет через пятьдесят и у тебя такая будет.

— А зачем ждать так долго? — ответил я и вычеркнул на афише слова «в Русском музее». Написал: «на заборе». Теперь читалось «Авангард на заборе».

На следующий день в самый разгар выставки хмурые работяги протаранили забор грузовиком, побросали картины в кузов и вывезли на свалку. Рядом стоял майор. Он подошел с видом победителя: «Ну что, доволен?» И тут мой взгляд упал на мостовую. Часть ее недавно отремонтировали, положили «заплатки» — каменные плиты. Причем они были с заброшенного старого кладбища — в эпоху тотального дефицита в ход шло все, что под руку попалось. Рабочие, естественно, укладывали их надписями вниз. Но некоторые из плит во время сноса перевернулись так, что можно было прочесть фамилии усопших. Сам не знаю зачем, я вдруг абсолютно спокойно сказал майору:

— Послушайте, вы ведь не со мной хотите поговорить.

— И с кем же?

— А вон с тем, кто лежал под той плитой, — я кивнул на первую попавшуюся.

Он сделал шаг к ней. Я тоже. И мы прочли «Ханов». Ничего себе! Майор посмотрел на меня с ужасом, а я молча развернулся и ушел. Больше мы не виделись.
Я был не против: места много и публика у нас интересная. Частенько бывали буддисты Оле Нидала в оранжевых одеждах и пели мантры, еще собирался философский клуб, состоявший из седых старцев, с увлечением споривших сутками напролет о Платоне и Аристотеле.
У меня была приятельница художница старой школы Муза Викторовна с такой же мастерской на улице Марата — наследство ее папы, которую она превратила в жилье.
Я дружил с художником Геной Гарвардтом. Он был шестидесятником, диссидентом, высланным за сто первый километр в Чудово, точно как его кумир Венечка Ерофеев, автор бессмертной поэмы «Москва — Петушки». Страстью Гены был джаз.
Измаил Гемуев, мой друг и тогда замдиректора по науке новосибирского академического Института археологии и этнографии, часто приезжал на мои выставки. Потом мы всей компанией ехали домой. После второй рюмки он начинал петь «Ой, да не вечер, да не вечер, мне малым-мало спалось...»
Переключился на собственные дела и проекты. Стал издавать художественный журнал, по-прежнему писал картины. Начал устраивать выставки. Там собирался местный бомонд: банкиры, чиновники, телевидение... Выступали музыканты, поэты.
...получив свободу, я всецело отдался творчеству. Много путешествовал. Меня интересовала древняя мифология Сибири и ее отражение в современной живописи. Забирался на самые высокие горы и залезал в самые глубокие пещеры. Изучал наскальные изображения в жару и в мороз.

Работал и продолжаю работать со многими музеями разных городов. Был принят в тувинский род, пройдя своеобразный обряд посвящения — скачки на необъезженной кобыле. Она вихрем понесла меня с горы, скинула наземь и убежала обратно налегке. Всего не расскажешь! Познакомился в Сибири с художниками-единомышленниками, например с Андреем Геннадьевичем Поздеевым из Красноярска.
— А давай я тебя пристрою преподавать в художественное училище, — предложил он.

С училищем не сложилось. Но я успел нарисовать для него несколько десятков работ, с которыми меня стали приглашать разные музеи. Там нужны были новые экспозиции. Я организовал крупную выставку в Новосибирском университете, она называлась «Сибирская культура — связь времен», была посвящена сибирским шаманам и представляла собой синтез современной живописи и древней культуры. Об этом событии писали все местные газеты. Народу было — не протолкнуться.
На выставке — с черепами древних людей, старинными камнями с рисунками, которые я привез из экспедиции в Туву, и моими картинами — зачем им это?
...был конкурент за выступление на этой выставке перед местным бомондом — Саша Кувшинов. Он ходил в белом кимоно и загадочно стучал в огромный медный гонг, издавал свои собственные переводы Лао-цзы и называл свою медитативную музыку «Тихим театром». Мы были знакомы еще по ленинградским мастерским. На этот раз Саша появился за пару дней до выставки и попросился там выступить. Он уверял, что его выход будет в тему: Кувшинов собирался представлять публике что-то сугубо «древнекультурное».

«Послушай, — сказал я, — выставка-то про шаманизм, а ты ведь не шаман». Он тут же спросил, как стать шаманом. Я дал ему почитать книгу Измаила Гемуева, о котором уже упоминал. Измаил, кроме того что любил застольные песни, писал серьезные труды, в том числе и про шаманов. Кувшинов книгу прочел и на следующий день пришел снова. Сообщил, что «сделал все как надо»: перекрасил кимоно в черный цвет и нашил бахрому, как у Чингачгука из фильмов про индейцев.

— Но у тебя нет духов-помощников, — заметил я Саше.

— А где их берут?

— Возьми медные монеты, проделай дырочки и пришей на кимоно. Чем больше, тем лучше.

Я надеялся, что с таким заданием Саша не справится и у меня будет предлог отказать. Но он явился вновь, звеня монетками как кольчугой, похожий теперь на Чингачгука и цыганку-гадалку одновременно. Делать было нечего, пришлось разрешить ему выступить. Но я предупредил: «Только немного, вначале — для атмосферы».

Он обещал, но обманул — не сдержался! Лупил в свой гонг и рычал. Вошел в образ! Гости — журналисты, академики, финансисты и чиновники — жались к стенам, но смотрели с большим интересом. Я не знал, как прекратить этот концерт.

Чуть поодаль были накрыты столы для банкета — предполагалось провести его после торжественной части. Но пока Кувшинов ревел, отрабатывая новый образ, зашли несколько десятков студентов и с порога набросились на угощение. Я подумал: пусть ребята поедят, с нас не убудет.
Ну а дальше моя жизнь складывалась еще интереснее, чем прежде. Предложили ездить в экспедиции, и я согласился. Собирал материалы, месяцами колеся по тайге с археологами и этнографами. Это отдельный и довольно интересный этап. Я отрастил бороду и выглядел как настоящий Робинзон Крузо.
Да вот только доходов моя кочевая жизнь почти не приносила. В карманах гулял ветер. Но меня это мало волновало, на первом месте было творчество.

Долго искал настоящий мир: а какой он, настоящий? Для этого изнурял себя длительными путешествиями к местам силы. Жил рядом с медведями. Хотел узнать предел страха, найти его конечную станцию. Во время оформления одной из выставок в художественном музее огромное стекло упало и перерубило мне сухожилия. Был не в состоянии рисовать руками, зажимал кисть зубами — и вперед: совсем не работать не мог, умер бы. Потом путешествовал.

В начале нулевых чуть не погиб. Это было в одной из экспедиций — я замерз и пережил клиническую смерть. Мир реальности и видений перепутался.

Пошел в декабре в горы один. Вдруг резко похолодало, подул сильный ветер, и я стал замерзать. Ощущения странные. Начал видеть вокруг себя множество существ. Волки скакали по верхушкам деревьев, сбрасывая снег, люди какие-то сновали... Или нелюди — духи? Параллельная реальность, как во снах. Вдруг снег начал таять, а в небе появились три солнца и между ними радуга. Потом эта картина стала тускнеть и сворачиваться в одну точку. Перед тем как погаснуть, точка дернулась — и превратилась в фары случайного грузовика. И я вернулся в наш мир. Меня подобрал водитель, буквально вытащил с того света.

Оставаясь в глуши, я не один месяц приходил в себя. Между тем среди знакомых поползли слухи о моей гибели. Говорили, что я исчез, замерз в горах. Возможно, докатились они и до Светы.

Но я «воскрес». Начал жизнь с чистого листа. Из Сибири уехал лет десять назад, решив больше не искушать судьбу. С тех пор живу в Москве. Есть своя мастерская. Читаю лекции — у меня родилась новая арт-теория, и я рисую свои концепты.
Из старых знакомых мало кто остался рядом. Жив-здоров Светослав. Пишет стихи. «Один из последних представителей art informel (беспредметного искусства) в России», — написала о нем немецкая арт-энциклопедия. А вот Гена Гарвардт уехал в Стокгольм и, к сожалению, там умер.
Ну а я купил себе синтезатор, буду писать музыку.
This site was made on Tilda — a website builder that helps to create a website without any code
Create a website